«Робинзон» или мемуары Себастиана де Фердинанда

Krufoco Книги 40 Comments

Денис Каплунов придумал интересный конкурс, в котором мне захотелось принять участие. Задача конкурса — написать рассказ по сюжету, рамки которого Денис продумал заранее. Три лучших автора получат денежный приз и признание блогосферы.

UPD: Я выиграл! Рассказ под катом.

Конкурс проводится благодаря поддержке:

Платёжная система Z-Payment — любые виды платежей для вас и вашего сайта;
Etxt.ru — биржа контента, рерайтинг, копирайтинг, перевод, готовые статьи;
Почтовый сервис UniSender — правильный e-mail маркетинг и рассылка;
Twidium — программа для монетизации вашего Твиттера;

Специальный спонсор:

Send2Blog — программа автоматической рассылки новостей

Спасибо всем спонсорам за такое великодушие.
___________________________________________
Теперь сам рассказ.

1. Я совсем чуть-чуть отошел от требований Дениса, заменив авиалайнер самолетом другого рода — мне не хватило кровожадности гробить бедных пассажиров просто так.
2. Я не представлял себя в роли Себастиана де Фердинанда :)
3. Еще я добавил совсем чуть-чуть фантастики, но предмет у меня один, как и было указано. Надеюсь, Денис простит мне эти вольности и примет рассказ.

Мемуары Себастиана де Фердинанда

Это было время, когда в сером небе зажигались и тускнели звезды отваги. Черный дым сменялся багровыми вспышками, шел жестокий свинцовый дождь и падал град обломков. А на земле грохотала артиллерия — разбивая в сухую пыль скалы и человеческие надежды.

— Те, кто пострадал за революцию, будут жить вечно! А сейчас покажем этим швайгерским ублюдкам, на что мы способны! — ревел, поднимая знамя майор Кондаматоре, воздвигшийся над танковой колонной в устье долины, где собралась наша освободительная армия. Ему ответил залп тысяч ружей. Несколько десятков солдат оглохли в тот день.

Много лет спустя я слышал легенду о революции. Когда экспедиция Чарльза Д. преодолела три тысячи метров хребта Санта Ла Пьеста и уже собиралась водрузить на самой высокой вершине флаг Британии, с неба упали два горящих метеора; перебивая надсадный визг моторов и треск распадающегося железа раздался страшный крик «За свободу!», который заставил волосы на головах отважных альпинистов встать дыбом.

Такой силы был исполнен этот праведный и мучительный вопль, что Чарльз выронил флаг, который упал на дно глубокого ущелья.

— Вперед, братья!! — бесновался Кондаматоре, похожий на темного старого леопарда. Окрыленный, я запрыгнул в кабину «Буревестника», почти не касаясь ступенек.

И тут я увидел ее.

Это была женщина, которую майор привез из древнего города — прекрасная, с огненной короной волос, испепелявшая огнем равнодушия сердца мужчин.

Александра.

Как она шла! Развевались волосы цвета меди, пистолеты с рукоятью из слоновой кости бились о божественные бедра — те, кто поставил ногу на подножку джипа, забыли поставить вторую, а заряжающие оружие выронили магазины. Даже сам Кондаматоре следил за ней с тихой грустью — по слухам, она отказалась выйти за него, хотя он сломал саблю у ее ног, поклявшись завязать с войной.

Mea Domina*, иногда я хотел продать душу в обмен на Александру. И я отвернулся, не в силах терпеть эту сладкую муку.

Но, как только я потянулся закрыть кабину, над ее краем разлилось медное сияние. Перекинув через край ногу в кожаном ботфорте, при виде изгибов которой сошел бы с ума Микеланджело, эта невероятная, сказочная женщина посмотрела на меня, и ее губы произнесли:

— Себастиан де Фернинанда, возьми меня вторым пилотом.

Кажется, в тот момент я потерял сознание.

Она давно была нашим символом — даже Кондаматоре ушел в тень, предпочитая крутить ржавые шестеренки войны: обеспечивать припасы, налаживать коммуникации, захватывать плацдармы — все то, без чего мы проиграли бы в первый же день — но последним словом умирающего революционера, пузырящимся на его губах, словом, которое уносили ангелы Господни, было «Александра».

Ее портрет висел между небом и землей, на бортах всех самолетов — кроме моего.

Поздно я понял, что такое счастье мимолетно, как сон. Однажды швайгерский истребитель, скрывавшийся в облаке, подобрался к «Буревестнику» слишком близко, заслонившись его массивным бортом, и я, ослепленный любовью безумец, не успел предупредить верного Хосе, который гаснущим факелом уже падал на землю.

В следующую секунду пулеметная очередь разнесла вдребезги стекло и медные волосы Александры разметались, как живые цветы. Это нас спасло — я видел открытый рот швайгерского аса, который уже заходил на повторный вираж.

— Прощай, любимая, — шепнул я и дернул рычаг. В ее глазах были понимание, гнев, и любовь — смешанные воедино. Механизм сработал, и моя богиня унеслась в облаке искр. Через мгновение далеко по левому крылу раскрылся парашют.

Я же закрыл глаза и молился Деве Марии. А потом меня поглотила темнота.

.. мутная вода давила на меня со всех сторон — как стены тоннеля, в котором где-то далеко виднелся белый кружок выхода. В моей голове роились красные муравьи, но я скинул тяжелые армейские ботинки — было предсказано, что никто из рода Фердинанда не умрет босым.

Вынырнув, я отполз на твердую землю, покрытую невысоким кустарником — оставаться в полосе прибоя было самоубийством. Рот забился песком и водорослями, после удара о воду все казалось призрачным и зыбким. Солнце уставилось на меня, словно огромный зрачок.

Несколько часов я лежал неподвижно. Моя кожа накалилась, как сковорода. Я хотел снова вернуться к воде. Океан, который выпустил меня так неохотно, нашел верный способ погубить меня.

Жалкое зрелище представлял я, ползущий, как гусеница, обратно на белый песок. И тут я понял — ад существует. Песок был адом. Даже зажмуря глаза и хрипя от боли, я не смог двинуться по нему дальше, и, побежденный, вернулся назад.

Я плакал как ребенок, чувствуя, как пересохшая кожа трескается от слез. В какой-то момент слез стало чересчур много, и мои невидящие глаза тут же превратились в две лужицы — шел дождь.

Когда вода стала сочиться из всех пор моего тела, и я почувствовал себя живым источником, я, наконец, встал.

Сломав чахлое деревце, я сделал костыль. Теперь мне хотелось есть. Желудок рвала изнутри бешеная лисица. Мне вспомнился совет старика Джакопо:

— Себастиан, — торопливо говорил он, глотая обжигающий суп в своей лавке на улице Камельдинке, — Когда тебе плохо, не жалуйся Господу. Жалуйся себе.

Углубившись в редкий лес, я нашел ягодные кусты и сошел с ума. Мои руки и челюсти жили отдельно. Насытившись, я отошел и удивился: кусты будто поела саранча — но это был я! Задрожав, я представил, какое животное скрывается внутри человека.

Теперь нужно было решать — что делать. Александра жива, я верил в это сильнее (и боялся в этом признаться) чем в Бога.

Остров оказался маленьким — я обошел его за час. Это была единственная суша посреди океана, не считая темного пятнышка на горизонте. Еще один остров? Глаза сильно болели, сказать наверняка я не мог.

Мне оставалось только снова бродить — то впадая в бешенство, то скуля в разлитых чернилами сумерках, как побитая собака. В один из таких приступов я почувствовал удар по голове, и развернулся, угрожающе подняв костыль.

Никто не нападал.

Тогда я поднял голову, и увидел запутавшиеся на дереве стропы парашюта и скелет.

— Несчастный, — подумал я. И тут же радостно вскрикнул — на груди скелета, на полуистлевшем ремешке висела рация. Оставалось сбить ее костылем.

Я знал секретную частоту, которой пользовался штаб. Настроив рацию, я стал отстукивать по ее корпусу шифр Армии Освобождения. После серии хрипов я был оглушен взрывчатым:

— Che tipo di ragazzo intromettersi l’aria?*
— Tenente Ferdinando Sebastian, «Puffin»*, — отрапортовал я.
— Погоди-ка, — нахмурился мой невидимый собеседник. — Тот самый Себастиан? Нам сообщили, что тебя сбили над Таламарскими островами. Александра с тобой?
— Нет, — стиснув зубы, ответил я.
— Если она мертва — ответишь головой, Себастиан. Отправишься под трибунал. Я вызываю самолет. Сейчас нет свободных пилотов, придется тебе сутки подождать. А пока ищи Александру, pezzo di merda*.

Рация умолкла, а я презрительно рассмеялся. Глупец! Как будто я стану жить без Александры. Она — моя душа, моя свобода и моя революция!

Тут я заметил в темноте какой-то огонек. Приглядевшись, я понял, что чёрное пятнышко, которое показалось мне другим островом, мерцает — это был костер. Костер! Он мигал интервалами тайного шифра:

— «Спасите меня. Спасите меня. Спасите меня».

После десятого огонька сигнал изменился — и один раз мигнул «Александра».

Забыв про боль, я бегал по острову, размахивая костылем, и пугал криками ночных птиц.

Это она! Я решил утром попытаться переплыть отделяющее нас расстояние. Ночь я провел, ворочаясь на земле — нужно было накопить силы. Как только первые лучи солнца упали на холодный берег, я понял, что мои кости промерзли до сердцевины — при любом движении раздавался жуткий скрип.

Но другое вызвало у меня отчаяние. В солнечной дорожке на воде, поднимавшейся от горизонта, я заметил черные плавники, снующие туда-сюда. Акулы.

День прошел в бесполезных попытках смастерить плот или придумать что-нибудь, что обезопасит меня от прожорливых хищников. Ближе к вечеру я опять ослабел — ягоды не помогли, меня вырвало. Я стал похож на бледную тень.

Прислонившись спиной к дереву, я бредил. Передо мной проплывали древние амулеты и сизый дым; кофейные плантации и старики, распивающие чьяхуну; гадалка, которая в детстве обещала мне небо; и все это утонуло в зрачках моей бабушки Марии Октарины де Фердинанда — седой, как снег на вершинах, смотревшей на меня с улыбкой, в которой отражались столетия.

— Себастиан, — прошептала она. — Встань и иди. Род Фернинанда не должен закончиться здесь.

Я смотрел на нее — не понимая, почему мои руки ищут точку опоры, а ноги, словно башни, вырастают из земли и несут меня к океану.

Там, на границе реальности, я стал звать, выталкивая через горло странные звуки, чуждые и одновременно прекрасные, которые нашептывала мне на ухо Мария Октарина де Фердинанда.

— Что я делаю, бабушка?
— Ты поешь очень старую песню, il mio ragazzo*, — ласково ответил мне призрак.

Я больше не мог стоять, и упал, как подрубленное дерево. Но прежде, чем я погрузился в соленую воду, меня подхватили мягкие спины, и проклятый остров растаял вдали.

Что было потом, я запомнил плохо. Черные плавники кружили вокруг небольшого пятачка, мягко фыркающего, и игриво подталкивающего меня в бока; иногда я видел веселые глаза, в которых сиял разум.

Через некоторые время, полумертвый от усталости, я снова лежал на песке. На мой лоб опустилась ладонь, и нежные пальцы забрали у меня рацию.

Эпилог

После долгих, кровопролитных боев, свержения швайгерской тирании и заключения мира Александра Котес вышла замуж за генерала Себастиана де Фернинанда. У них родилось восемь детей: первый стал врачом, второй — адвокатом, третий — художником, четвертый — священником, пятый и шестой пошли по стопам отца и нанялись в регулярную армию; cедьмая, дочь, открыла бордель и навсегда поссорилась с четвертым братом, который не мог принять то, что мать с отцом всегда смотрели сквозь пальцы на выходки сестры и любили ее по прежнему.

Восьмой ребенок, Ауринья, заслуживает отдельного упоминания — она унаследовала неземную красоту матери и гордый нрав отца. Отучившись в министерской академии, она через пятнадцать лет стала президентом, и находились люди, которые дрались на дуэли только затем, чтобы выяснить, кого в ней больше — отца или матери, потому что она носила платья как королева и стреляла из ружья как заправский охотник.

Единственным, что объединяло всех отпрысков семьи Фердинанда, была любовь к дельфинам.

_____________________
1. Mea Domina — Дева Мария.
2. Che tipo di ragazzo intromettersi l’aria? — что за козел лезет в эфир?
3. Tenente Ferdinando Sebastian, «Puffin» — лейтенант Себастиан Фернинанда, «Буревестник».
4. pezzo di merda — кусок дерьма.
5. il mio ragazzo — мой мальчик.